Веки тастара смыкаются, отяжелев. Словно глаза его видят вдали дымы пожаров и тяготятся зрелищем. Нет, чист горизонт, нет на нём ни дымов, ни огней, лишь кровь заката в облаках… но недолго осталось ждать.

Война шагает быстро.

"…и люди Урма открыли ворота, приветствуя законного своего владыку, одного с ними корня. И громче прочих проклинающие узурпатора ныне в чести у принца, поклявшегося на мече своём, что вскоре взойдёт он на престол своих предков. Войско его — сброд и мерзость. Немногие из него достойны звания воинов, но Могучий идёт впереди, и не чаем сдержать…"

Тастары не знают улыбок, как люди или дайзе. Разум их холоден, а век долог. Они — бойцы, и маги, и мудрецы. Они знают скрытое, исчисляют незримое и помнят древнее. Лишь на чувства скупа их природа. Но сейчас тастар на стене Столицы чувствовал глубоко и сильно. Таков был его дар от Величайшего — чувствовать ярче через целительский дар.

Тастару было горько.

"…проклинающие узурпатора ныне в чести…"

— Четыре их поколения, — сказал он. — Сорок кругов мира. Победы над голодом и поветриями, свободная торговля со всеми сопредельными землями, даже с непредсказуемыми хирашцами… Но я — узурпатор.

Позади зашуршало. Тастар обернулся на звук. И фэре его засияло ярче, откликаясь на зов, ибо в лучах заката он увидел Её.

Полночная грива, буйная, густая. Лицо — угловатая чёрная прелесть. Глаза огромные, цвета гаснущих углей. И глубокие, как у одних лишь тастаров, с мудростью и силой сотен кругов на дне. Но истинной красавицей Её делали не глаза и не гибкое стройное тело, а фэре, облекающее фигуру ростом в четыре локтя, как видимый не всякому плащ. Фэре тастара, изощрённого в искусстве майе: искрящийся энергией, переменчивый ореол.